Очень трудно написать книгу, будучи десятилетним. В этом возрасте никто толком не разбирается в литературе… да и не особо ей интересуется; но мне нужно это сделать, потому что Ами сказал, если я хочу снова с ним встретиться, то должен описать в книге всё, что видел в его мире. 

Он предупредил, что лишь немногие из взрослых смогут понять меня, потому что для них гораздо проще поверить в нечто ужасное, чем во что-то чудесное. 

Чтобы избежать неприятностей, он советовал мне говорить, что всё это выдумка, просто сказка для детей.

Учтите, всё это - сказка.

Кто-то пролил на город июньский зной. Знаешь, я так устала себя корёжить, рвать, а потом накладывать сотни стёжек, и оставаться “временно запасной”. Столько невзрачных дней без тебя прожив, я научилась грусть штукатурить ленью, боль заедать зефиром и карамелью и избегать тепла всех сердец чужих. Я разрушаюсь, память свою скребя, чувства в душе остались сухим обмылком, я не мечтаю больше о счастье пылком, мне бы хотя бы выбраться из себя.

Ты где-то рядом, даже когда далёк, даже когда чужие целуешь пальцы, ты – лоскуток в моих деревянных пяльцах, мой заплутавший в сумерках мотылёк. Как ни крути – мы нити одной судьбы, даже пускай со временем стали тоньше, сердце не верит, что праздник любви окончен, разуму подло шепчет “ах, если бы…”. Только теперь и ты - воспалённый нерв, делаешь только то, что внезапно взбрендит, запросто пьёшь Столичную или бренди, и посылаешь всех неприступных стерв.

Мне не нужны поклонники и цветы, только тебя бы нежно в объятьях тискать, больше никто не смог стать настолько близким, как когда-то давно умудрился ты. Я так устала штопать пространства гладь, чтобы в едино сладить вчера и завтра, я как Пьеро из кукольного театра – слишком плаксива и не умею лгать. Жёстким абсурдом выдалось всё у нас, впрочем, мы оба в этом не виноваты, мы уничтожим письма, забудем даты…
Но ничего не будет как в первый раз.

PS Какие-то совсем откровенные сопли, размазанные по стеклу, получились...(((

На окошке сидит, колупает на джинсах стразы. Рядом он с искажённым лицом, будто съел пейот. Твёрдо помнит одно – ей нельзя отдаваться сразу, а иначе возьмёт, что хотела и прочь уйдёт. Но на стёклах весна и в груди нестерпимо жжёт.

И он всё отдаёт.

Отдаёт своё тело в рубашке раскраской в иней, отдаёт свои руки в мозолях от важных дел, пара вздохов ещё – и бесхитростно душу вынет, отдавай, не жалей, ты ведь именно так хотел.

И ещё не предел.

А она всё молчит, только гладит его запястья, только пальцы целует – нигде не найти родней. Умереть бы сейчас - в этом странном, нелепом счастье, чтоб потом не жалеть мимолётность убитых дней.

Чтоб не больно и с ней.

Но она засыпает, на плечи роняя кудри, как уставший малыш, в чехарду наигравшись всласть. Быть бы сильным ему, обстоятельным быть и мудрым, чтобы не потерять над кудрявой девчонкой власть.

Слишком трудно далась.

Он её обнимает покрепче, чуть беспокоясь, потому что она как флажок на ветру дрожит. Мы так сильно боимся порой опоздать на поезд, но отчаянно медлим, чтоб снова собраться жить.

Время не ублажить.

По бордюру шагает, в карманах сомненья комкая, а в груди холодок и от ветра в ушах свербит. Угораздило же уродиться ей камнеломкою, чтоб потом прорастать сквозь бетоны чужих обид. Как слепая улитка в своём крепостном поместьице: только вынул из домика – талым желе стекла. В небольшом кулачке целый мир без труда поместится, лишь бы он захотел хоть кусочек её тепла.

Но не хочет ни капли. Пушок рваной ватой кружится, прилипает к ресницам и к лужам. Любви не клянчь. Пара свежих газет, с антрацитовым чаем кружица, ну а больше, пожалуй, ей некого звать на ланч. На столе раскатает из пройденных жизней месиво и нещадную память опять возведёт в зенит: там ей было непросто, но мягко, светло и весело, а теперь пустота, как будильник с утра, звенит.

Одичавшие губы алеют неспелой вишнею и в зрачках то гроза, то туман и топлёный град. Ведь была очень нужною, но оказалась лишнею – и врагу не желала бы в этот же камнепад. Ведь была хороша: оголтелая, безрассудная. Прошивала насквозь сердце тоненькая игла. Но салют отгремел, наступила година судная и чернеющей копотью на потолок легла.

По бордюру шагает, в карманах сомненья комкая, руки стынут от ветра – чертовски холодный май. Угораздило же уродиться такою ломкою…

Если тронул её, так давай уже, доломай.

В приоткрытом окне желторотое солнце ластится к вновь умытому небу, дождю показав язык. Воздух пахнет мечтой, только, впрочем, какая разница. Город жив по закону, к которому он привык. Город жив. Теплотрассами, ЛЭП, выхлопными газами, коробками домов, тополиным пушком, листвой. Помнишь, мы их когда-то извёсткой усердно мазали? Тот, что с краюшку, - мой, а вон тот, у качели, - твой. Если май – значит, май! Пусть не славен мой город вёснами, но должно же и здесь хоть когда-нибудь стать теплей. Лето – будет. С жарой, с тротуарами чуть белёсыми, с переливом фонтанов и светом ночных огней. Город жив. Не кляни ты его за нещадность, полноте! И не рвись уезжать – ты успеешь ещё долой. Мне весенним деньком не сидится в панельной комнате. Я люблю уходить, чтоб вернуться опять домой.

В этом городе все магистрали давно исхожены. Здесь встречалась с одним, а вон там, за углом, - с другим. И коварная память, как зонтик небрежно сложенный, так и просит расправиться под ремешком тугим. Парки, скверы, аллеи, дворы и лужайки, рощицы – сколько раз вы тонули в шуршанье влюблённых крыл! И прибрежная зона, что в тёмных волнах полощется, статный мост, весь в огнях, что от ливня когда-то скрыл. Всё знакомо до трещинок на тротуарной плиточке, каждый камень, осколочек, надпись на той стене. Только туфли другие и на сарафане выточки, а во всём остальном я осталась верна себе. Только звёзды с укором глядят: “Словно бесприданница, ты ни здесь и ни там, и ни с кем. Ни ва-банк, ни пас. Эх, дрянная девчонка, ну что же с тобою станется! В отношении тебя нам не выдан пока наказ…”.

Город жив. То бурлит, сумасбродит, то еле теплится. То асфальт расплавляет, то небо кроит грозой. То седой аксакал, то как бабочка-однолетница. То кругами петляет, то ровною полосой. В летний зной остужает все страсти прохладным вечером, ветерком обнимает и шлёт с облаков привет. Все порезы в душе на пол тысячи раз залечены, лишь бы снова не бухнуться в очередной кювет. Лишь бы вновь не калечить, под сердцем сдирая кожицу с той дыры, что зияет, наверно, почти насквозь. Лишь бы в час, когда вовсе не хочется и не можется, резвой птицею в небо мне выпорхнуть удалось. Лишь бы в лужах весенних водица как в детстве хлюпала, и деревья бы были большими всегда для нас. Лишь бы я оставалась как прежде смешная, глупая. Лишь бы город меня в пятьсот первый разочек спас.

Милая Джен, мне не то, что бы грустно очень, просто слегка неловко, противно, склизко, - мой послужной изощрённее, чем у прочих: полная дура, личный палач, актриска. Ты не смотри, что всегда улыбаюсь ясно, где уж мне показаться безгрешной, светлой, я для них Бог лишь сегодня, а завтра – мясо, что перекрутят к ужину на котлеты. Я просто гайка, игрушечка, карамелька, аксессуар, мальвиночка, знак престижа, кто-то любуется в наглую, кто-то мельком взгляд свой бросает, стараясь пробраться ниже.

Больше всего ненавижу публичный транспорт, некуда деться от близости этой гадкой, вот смуглый тип, проигравший бутылку на спор, скоро начнёт лапать в давке меня украдкой. Хоть закричи, но кричать бесполезно, право, жмёшься к окну, силясь сделать пространство шире, тут же ворчит престарелая грымза справа – что-то не нравится, езди-ка на машине. Руки скользят всё ниже…чтоб вас убили! ах, на машине? помнится, был мужчина, да не один, если бы не отшила, наверняка бы ездила в автомобиле.

Милая Джен, почему всё настолько мерзко, мне не нужна карьера, машина, вилла, я свои чувства на стенах рисую фреской, я своей грудью войну бы остановила. Я собираю в сердце слова и ноты, капельки солнца, звёзды и птичьи трели, да на кой чёрт мне ваши сдались банкноты, если б вы знали, как мне осточертели. Не уступлю я, в жизни не стану проще, буду пить чай из пустырника и женьшеня, буду идти в вязкой бархатной тьме на ощупь, только свети мне немного, ты слышишь, Женя…
_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Я рождаюсь в тебе
ежесуточно и ежечасно
рыжиной в волосах,
ледяной карамелью губ,
и в улыбке твоей
отрешённой и безучастной,
и во взгляде твоём,
что бывает порой груб.

Я рисую твою судьбу, не хватает туши,
Скоро мне вышлют цветные карандаши.
Ты только смейся звонче, дыши глубже,
Только дыши, девочка, только дыши.

Я живу лишь в тебе,
опрометчивая глупышка,
кстати, купим давай
завтра снова вишнёвый джем,
я тебя так люблю,
даже, пожалуй, слишком,
я с тобою всегда,
не волнуйся.
Целую.
Джен.

С неба капли ловлю и от счастья едва не плачу, в серых лужах исчез городской проанглийский сплин, ты мне только скажи, шабутной кареглазый мальчик, почему я тебя называю теперь своим? Я привыкла одна, да и нам ли бояться правил, полутёмных дворов, одиноких холодных дней, ты открой мне секрет, кареглазый красивый парень, почему ты меня называешь теперь своей? Ты прощаешь мои стихи, нелюбовь к знакомым, пусть ворчишь, но пешочком идёшь на восьмой этаж, и квартира твоя именуется нынче домом с неизменной приставкой, как вывеской сверху, - наш.

В городской суете растворились огни отелей, нет висящих ключей, номера все давно сданы, если честно, то мы к вам не очень то и хотели, мы вернёмся домой, вот ведь сладкое слово – мы. Мы поедем с тобою весной в Барселону, в Ниццу, будем в толпах туристов теряться от лишних глаз, мы…да мне не могло это даже во сне присниться – всё, что переживаю я вместе с тобой сейчас. Я проснуться боюсь – наше счастье рассеять дымкой, я уснуть не могу, если вдруг тебя рядом нет, а ты смотришь мне вслед снисходительною ухмылкой, и кричишь мне вдогонку – опять не взяла берет!

Ты мне даришь тюльпаны, а чаще всего - нарциссы, я от счастья с тобой без сознанья иду ко дну, ты значенья найдёшь ординаты или абсциссы точки, где наши судьбы однажды слились в одну? Может, просто с небесных орбит вдруг сошли планеты, или боги по старой привычке сошли с ума, как жила и не знала я, что ты проходишь где-то, как жила я и верила, что всё смогу сама? Мелкий дождь моросит, я рыдаю, и это значит – первый раз в жизни счастлива _точно_сегодня_здесь_, самый милый, любимый, родной кареглазый мальчик, я в долгу перед Богом за то, что ты просто есть.

А ты умеешь играть на флейте, смеяться ветром, кружиться вьюгой, а можешь просто пешком по лужам, босым по стёклам, нагим в огонь, врагам способен сказать “не смейте”, пусть даже если загнали в угол, пусть даже если стращают смертью, ты сможешь твёрдо сказать “не тронь”?

Ты часто смотришь на мир ребёнком, букашек ловишь и рвёшь ромашки, ты честно веришь в слова и в сказки, в смешные фильмы, в цветные сны, ты видишь жизнь, будто киноплёнку, играешь в салки, немного в шашки, жучочка держишь в стеклянной банке, соседской кошке стрижёшь усы;

Ты страстно любишь глядеть на звёзды, кричать с балкона, нырять с разбега, ты знаешь, что под твоей кроватью живёт страшилище – просто жуть, считать умеешь почти как взрослый, орлом стремишься в густое небо, но только ночь покрывает спальню – кричишь: спасите же кто-нибудь;

Ты кормишь блудных собак и кошек, (пусть даже мама твердит: не трогай, от этих грязных, больных животных, подхватишь в пару секунд лишай) и в банку, где был вчера горошек, ты суп наваристый льёшь с тревогой, теперь с обедом к своим лохматым, “нет, я сама, мама, не мешай”;

А помнишь август и скрип качелей, игривый ветер ласкает лица, вечерний воздух прохладен, влажен, уже темнеет, пора домой, а помнишь зиму и запах елей…

Эх, надо ж было ему присниться – шальное детство, куда ты делось? Вернулось в лето, не взяв с собой?

Ветер хлещет в спину, стреляет в уши, на ногах кроссовки, в коленях дрожь; если б ты узнала его получше - несмотря на гордость, вцепилась тут же мёртвой хваткой той, что не оторвёшь.

Если б ты хоть раз посмотрела прямо без очков гламурнейшего стекла, подожгла сценарий, сошла с экрана – стала бы его ароматом пьяной и вином по краешку губ стекла.

Даже если чувствам судьба разбиться – стала б горным озером между скал, безмятежным, чистым, точь-в-точь как Рица, как лесной покров зелена водица, жалко брат у тебя лишь один да мал…